Я полна купюрами слов.
Под завязку. Как кассовый аппарат.
А мой кожаный комбинезон,
Плохо сшитый и так неудачно надставленный,
Лопается по швам.

Я танцую стриптиз на всех площадях столицы
Одновременно.
Все смотрят только на меня.
Солнце, луна, звезды проталкивают поближе,
Чтобы видеть меня.
Я танцую стриптиз во всех душах
Всех людей столицы.
Одновременно.
Я снимаю с себя
Все до самой последней нитки.
Октябрь. Я обнажена.
Но не прячусь от ветра.
Я не боюсь простудиться.
А мой кожаный комбинезон
Кажется всем слишком закрытым.

А в мятежном Петербурге
Меня казнят каждый день
На всех площадях
Одновременно.
Город притих.
Все прислушиваются к шороху листьев
Под моими ногами.
Музыка моих последних песен
Пьянит и пахнет дешевым портвейном.
А мой кожаный комбинезон
Кажется всем слишком непрочным.

Утро. Сквозь кружку пива
Береза кажется пальмой.
За неимением гербовой
Я тебе просто спою.
Мой голос — ключ к твоим браслетам.
Мои ладони — наждак для твоих ключиц.
Стреляй глазами в других женщин —
Кто знает, с кого содрана моя кожа
И кто завтра сдерет кожу с тебя…

На веревочной лестнице
Между землей и небом
Вот она жизнь моя, Господи
Лестница сплетена из бикфордова шнура
-Поджигай!
Снизу тянет дымом...

               Т.

У окружающих людей
Я, верно, вызываю жалость,
Желанье выпить и предать.
А ты торопишься из вин
Воды наделать да умыться?
Не выйдет.

В дверях стоять, да подпирать косяк –
Через неделю черта пригласят
Вовнутрь.
Сор через голову не кинешь.

Вдвоем не поиграешь в третий лишний –
А хочется.
Почетно быть статистом:
Стой… Наблюдай..
Сердечко ек-ек-ек…
Я…
Откажусь.
Останусь просто сводней.
Мне - стричь проценты за чужое счастье,
Мне - ядом врачевать чужие раны.
Двоих вполне достаточно для ссоры,
Для разрешенья драмы, для скандала…
Полшага от статиста до актера –
Всего лишь текст, родная.
Право слова.

               Е.

В рай, очевидно, не попасть.
Хоть кайся, хоть совсем не мысли.
Хозяйкой в дом приходит страсть,
Тасует дни, диктует письма,
Пол вышибает из-под ног,
Кагором нарекает воду,
Все заполняет сладкий смок,
Нас обрекая на свободу
Передвижений и партнерств.

Но, видно, не судьба – к тебе
На этом завитке спирали.
Реальность пристает, как бес,
Как бес, читающий морали.
Рисует чертиков резон,
И безрассудство корчит рожи,
Прошел беспечности сезон,
И большего уже не может
Случиться. Разве что во сне.
И в жизни не в моей, а в чьей-то.
…Я только слышу, как во мне
Поет серебряная флейта…

Места мне не найдешь
На земле, запоздало зрячей.
Я – мерцающий дождь.
Я устал. И все время плачу.
Воплотитель всех бед,
Я еще древним Ноем проклят.
Я – мерцающий свет.
Льюсь в прозрачные стекла.

Предводитель всех бед,
Бурь, цунами, штормов, потопов,
Я – мерцающий след
Всех небесных – земле – упреков.
Я – сверкающий снег –
Бьюсь в закрытые окна, двери.
Я – почти человек
В своей жажде любить и верить…

Я – уже человек
По умению ждать и плакать.
Мне нигде места нет –
Во дворцах, в шалашах, в палатках,
Я для всех слишком мокр,
Слишком скользок и непонятен.
Я как перст одинок.
Все бегут от моих объятий.

Места мне не найдешь
На земле, запоздало-зрячей.
Я – мерцающий дождь.
Я устал. И все время плачу.
Я – изгой, люмпен, бомж
На планете, где в чести – свечи.
…Я – мерцающий дождь.
Я твои укрываю плечи.

               А.

Подвал, чердак, гостиница, подъезд –
Места для преклонения колен,
Решения проблем.
                              Свинья не съест –
И Бог, глядишь, не выдаст. Станет лень.

Такая нынче выдалась тоска…
Под тяжестью снегов трещит закат,
Уже из-за любого пустяка
Стреляться тянет, и рука легка.

Чердак, подъезд, гостиница, подвал –
Зима полна романтикой трущоб!
Но, если ночи не делить на два,
О чем мы будем говорить еще?
Такая нынче выдалась зима…
Душа, вчера сошедшая с ума,
Болтается на шее, как сума.
Ей что ни дом – то новая тюрьма.

Гостиница, подъезд, подвал, чердак –
И выбор невелик, и ночь близка,
И ветер, как навязчивый дурак,
Холодными руками льнет к щекам.

Придет иная жизнь.
                              Не будет драм.
Нам не придется шляться по дворам,
Друг другу повторять, как «Отче наш»:
Любовь. Эдем. Иллюзия. Шалаш.

Сквозь – тоннель
Ошалело-мерзлый.
Чья-то – твердь.
Чьи-то – звезды.
Чей-то – стон.
Горсть молеб бездомных…
(Где-то - он).
     - По-вагонам!

Чья-то блажь,
Слабость неземная.
Тьма пропажъ –
Сквозь.. Не знаю… -
Сквозь толпу,
Что во мраке тонет…
Как-в-тропу.
Я-в-вагоне.

Где же – свет?
Все – как сквозь усталость.
     - Ваш билет!
     - Вы… Остались?
Сквозь – вагон –
Пробежал чуть слышно…
Это – он!
Я – же – вижу!

Сквозь – тоннель,
Так на ад похожий,
Меж дверей,
Через дрожь прохожих…
Голос – в мрак
Врезался, как в масло…
Это – как?
Этот – каждый?!

Вниз – стоп-кран
Сомкнутою горстью…
Ты-не-там.
Поздно.

               А.П.
               Мне не состряпать мыльных пузырей
               Из жижи ускользающих обмылков.
               Не нужно ждать движения бровей,
               Чтоб подтвердить необратимость ссылки.
               Я принимаю явь по стойке смирно,
               Обломки шпаги - как осколки нимба.
               И мой этап уходит, гогоча,
               В сквозную арку твоего плеча...

Переждем, перетопчем
                                               сегодняшний пат.
Он, должно быть, последний
                                                                  для нашей с тобой любви.
Я, встречая, на рельсы
                                               прилягу поспать.
И проснусь
                              под безудержный бой и свист.
Я впечатаю спину в ложбинку меж рельс.
Я мечтала колесную жизнь изнутри узнать,
Но здесь
Лишь стучит: раз-два-три,
                                               раз-два-три,
                                                                            раз-два-три...
Да тянет спать.

Не уснуть бы!
                              Ты мига не подождешь.
Слова «ждать» в лексиконе богатом твоем нет.
По карманам мне ласково ложь рассуешь.
Даже слушать не станешь,
                                                                  как страстно поет снег.
И как меццо-сопрано снежинок звучит
Под аккомпанемент петербургского дня
Мне вслед…
Чтоб любить, надо хоть попытаться понять.
Ты ведь даже не знаешь,
                                                                  как любит меня этот снег.

Что ж ты не узнаешь!
                               Я всего лишь в грязи.
Мне колесная жизнь, знаешь ли, нелегко далась.
Экспертиза любви нам отказом грозит.
Заголовок "ЛЮБОВЬ"
                               переправлен мелком на
                                                                                    "СВЯЗЬ"

Бесполезны ловушки твоих шалашей.
Если пусто в душе – не пекись о душе иной.
Распишись, завизируй и дату поставь.
Ты отделался легким испугом, mon sher.
My love. Min herz…
Отбой.

Под конвоем заботы катаюсь, как в масле сыр.
Только чую беду.
Пристрели меня сразу, мой конвоир.
Все равно я уйду.

Отчего же мне кажется клеткой мир
И спасением ложь?
Я сама себе, кажется, конвоир.
От себя не уйдешь.

По уму – и сума, и суды.
На себя посмотри.
Конвоир, я прошу, принеси мне воды.
Я горю изнутри.
Говорю, говорю, не о том говорю…
А вокруг – ни души.
Конвоир, подожди, я еще покурю.
Ну куда нам спешить?

Конвоир, я не стану болтать о правах.
Ты мне друг, а не враг.
Конвоир, ты как Цербер о двух головах!
Дай мне сделать хоть шаг!
Конвоир, не стреляй, я пройдусь до ворот,
Ну куда мне бежать?
Там декабрь, зима, бездорожье и лед,
Там ни зги не видать –

Там колодец!
Студена вода из ковша!
Там костер у реки!
Конвоир, у тебя есть, наверно, душа,
Конвоир, отпусти!

Конвоир, сколько можно себя собирать
По кусочкам и прятать в карман?
И бояться тебя, и опять тебе лгать
И просить то огня, то стакан!
Конвоир, я бегу, эта жизнь не по мне,
Если можешь, стреляй и кричи,
Там декабрь, леса, бездорожье и снег,
Заливные луга да студены ключи,
Там костер у реки…

По уму и сума, и суды.
На себя посмотри.
Конвоир, я прошу, принеси мне воды.
Я горю изнутри.

Не уснуть...
Каждый вечер мой вкрадчивый гость -
Конвоир из вчерашнего дня -
Разбирает коллекцию лиц.
По бетонным коробочкам
Тесных квартир
Сортирует, рисует ярлык,
Клеит номер...
А мне бы уснуть...

Кто-то на небе рулетку вращает лениво,
Тянет по кругу экспресс моей жизни нелепой,
И от субботы к субботе – прилив за приливом -
Все повторяется, мчится со скоростью света.
Время причудливой бабкой нудит и бормочет,
Солнце болтается в небе зашуганной белкой,
Все повторяется: вдребезги бьются тарелки,
Сумеркам до фонаря появление ночи.

Мне бы самой по заснеженным рельсам добраться.
Жизнь – вечеринка в экспрессе на автопилоте -
Снова звучит – то фонтаном, то громом оваций,
Снова летит - от субботы к такой же субботе.

Там одиночество в тамбуре маленьким вором
Курит и мерзнет, мечтает о кофе и ванной,
Входит в вагон и глядит сквозь тоннель коридора,
Как проводницей любовь моя моет стаканы,
Как задевают о стекла мятежные ветви,
Как провода обратились в вольфрамовы дуги,
Как от субботы к субботе – со скоростью света –
Мчится экспресс мой по кругу, по кругу, по кругу…

Скоро я стану надменней смерти.
Лезь в мою душу, считай иначе.
Вверх по ступенькам в глухом конверте
Я проскачу с затяжной подачи
Памяти…

Скоро я стану развязней смерти.
Ты напиши мне сонет о буре –
Где-то друг к другу несутся смерчи.
Соединенья, увы, не будет.
Взрыв.

Взрыв – и земля обретет круженье –
Шарик пломбира в желе Вселенной.
Ложечка чайная… Полдвиженья…
Полные губы шальной
Нетленной
Памяти…

               Т.

Кровь —
Керосином —
По венам.
Щелкни спичками.
Чиркни пальцами.
Я вспыхну.
И станет столбом
Дым.
Время будить ветер.

Шейные позвонки
Срослись.
Не оглядывайся.
Там
Я варю тебе кофе.

О, моя дорогая,
Пить из пустого стакана —
Вот что значит
Верить тебе.

График
Встреч,
Свиданий —
Графитом
Горна
По горлу —
Жесткое порно.
Не опаздывай!
Тук-тук —
Адюльтер.
Скелетик
В шкапу
Столицы.
Так-так.
На дверцах —
Тик-тик —
Сердце.
Не опаздывай!
В петлице —
Тык-тык —
Цветик.
Мак.
Миг —
Дыши ровно.
Идут.

Дорогая моя,
Верить тебе —
На воду дуть,
Молоком ожегшись.

Попробуй
Небо на прочность —
Я знаю итог.
Облаком —
Вечность —
В зубах,
Еще и еще…
Мечешься,
Мнешь
Теннисный мячик Земли
В пальцах…
Обрети себя.
Обреки себя…

Пальцы ветра
На белые клавиши
Звезд.
И — знаком вопроса —
Аккорд.
Пиши
Под диктовку
Ноты —
Кто ты —
Знаю только я.
А ты меня
Узнаешь?
Цепляешь
Звезды —
Ни музыки,
Ни тишины…

Маятник музыки
Режет струны
Строчек.
Это ли песня?

О, моя дорогая,
Мы все в этой жизни
На птичьих правах.
Станем ли сравнивать
Перья?
Клювы?
Станем ли мериться
Крыльями?

О, моя дорогая,
Верить тебе —
Значит жить вечно.

В предчувствии удачного улова,
Как будто ново и немножко резко
На тихий, ждущий зал упало СЛОВО.
Как гильотина. Или сырорезка.

A skeleton in the closet (in the cupboard) - семейная тайна или неприятность,
скрываемая от посторонних. Англо-русский фразеологический словарь. М., 56

Сон надо мной, как абажур, болтался,
По стенам разбегались силуэты.
А из шкафов посыпались скелеты,
Держа в костяшках корешки квитанций.

А у меня – ни векселей, ни денег,
Ни жалости, ни зла, ни любопытства.
А у скелетов – что за наважденье! –
Беспечно прорезаются копытца…

Конечно, завтра пятница. Скелеты
В иные дни не выманишь за тыщу
Зелененьких. На ребрах масть разметив,
Сидят себе, осваивают тыщу..

Берцовой костью помешав в стакане,
Закусывая соевою плиткой,
Пьют варево моих воспоминаний –
Тягучую, клокочущую жидкость.

Друг другу всласть перемывают кости
И множатся, как крысы в подземелье…
Сон в руку. Значит, завтра будут гости.
Друзья придут залечивать похмелье.

Но, разомлев под действием глинтвейна,
Под шелест преферанса, как случайно,
Я дверцы шкафа подопру плечами.
А вы и не заметите, наверно-е…

               А.

Не был замечен в блуде.
Не был замечен в фальши.
И от любовных прелюдий
Держался подальше.

Видишь, какое дело –
Опыта выше крыши.
Если болтает тело -
Душа все тише.

Что до чужих рапсодий,
Снимешь одежки – голо.
Я
Предпочту мелодии
Рок-н-ролла.

Знаю не понаслышке
Тягу к чужим скандалам.
Если ты хватишь лишку –
Окажется мало.

Если ты выпьешь море
Будет, пожалуй, слишком.
Мир от таких историй
Становится тише.

Что до чужих пародий
И перемены пола,
Я
Предпочту иронию
Рок-н-ролла.

Что до неверной музы
И твоего футбола –
Я
Предпочту иллюзии
Рок-н-ролла.

О, сладкая боль - ностальгия
По северной дикой столице,
Где тусклые дивные шпили
И белые страстные птицы...
ноябрь, 1998

Стрелки в объятьях слились любовных.
Вроде я дома, а как бездомный.
Мне бы ночь скоротать.
Были б чернила - выплеснуть в окна –
Белая ночь льнет к захватанным стеклам.
День устал умирать.

Под "монолог постороннего" Сартра
Я проиграю бессоннице в нарды.
Как и в прошлую ночь.
Звон колокольный в ушах от бессилья.
Выйду из дома, увижу Мессию -
И пойду себе прочь.

Ад – это белое ночеподобье.
Случка мостов у гранитных надгробий.
Шпилей ржавая стать.
Реки, сплетенные в узел змеиный.
Толпы, вспененные пивом и дымом.
Им бы жизнь скоротать.

Город вчерашних побед и героев –
Нынешних нищих, бомжей и изгоев
Беспощадная рать.
Я здесь случайно, но тоже навечно.
В город вросла по колени, по плечи…
Здесь бы жизнь скоротать…

Мой град не мятежен.
Он даже не город, он бург.
Как тесен безбрежный
Блистательный Санкт-Петербург.
Он стар и бездетен,
Бездушен, труслив и трухляв.
Разуты проспекты.
То слизь под ногами, то хлябь.
Я тоже похожа
На сотни других горожан
И, ноги стреножив,
Шагаю в ряду каторжан
На мост или площадь.
Внутри и снаружи вода.
Рабочая лошадь.
И – цугом – года и года…

Ты живешь в петербургской глуши.
В злой провинции лжи и тумана.
У тебя нет души.
Это странно.
Здесь обычно. Пари за пари.
Ночи, свечи, каналы, искусство…
Что-то воет внутри.
Там где пусто.
Этот душу пропил, тот продал.
Заложил, обменял да профукал.
День – аврал. Ночью - бал.
Вот так штука!
Дни так медленно крест волокут,
Ночь сжирает и верность, и нежность.
Вечер – суть. Утро – суд
Неизбежный.
Здесь, пожив в лицемерье и лжи,
На века обратишься в Снегурку.
Без души проще жить
В Петербурге.

Кем-то ношеные вещи надеваем год за годом.
Кем-то брошенные мысли думаем и обсуждаем.
Чьи-то брошенные фразы, откровенья про погоду,
Чьи-то жесты, чьи-то лица подбираем, надеваем…

Секанд Хэнд.

Мы поношенное тело перед зеркалом латаем,
Штопаем и подшиваем – что-то вроде тесновато.
Надставляем кружевами и опять фасон меняем.
Там поуже, здесь пошире – подбиваем плечи ватой…

Секанд Хэнд.

За одну и ту же цену надевай, что попадется,
И носи другим на зависть, а себе на утешенье.
Да не трать себя напрасно. Где протерто – там и рвется
От небрежного ношенья, от небрежного ношенья.

Секанд Хэнд.

Знаками, как с иностранцем, объясняясь сам с собою,
В сумерках свою квартиру принимаешь за чужую.
Разложу пасьянс на кухне на удачную субботу.
И не так уж важно то, что в отраженье разгляжу я

Секанд Хэнд.

Будет утро – похмельный лох
Драть реальность в цветные клочки.
И веселый и свежий Бог
Примет душ выгребные бачки…
Не осудит – лишь пнет ногой,
Эту – в Тартар, а ту – в Бедлам.
Новый день – расторопный бой –
Разнесет всем коктейли драм.

Без имени. Без сердца. Без души.
Из муфельной печи воспоминаний
По парам, за руки, как малыши,
Приходят тени. И уходят в баню.
И там их отмывают добела.

Стучали подковы по камням, по теням,
По первым снегам наших первых свиданий,
По письмам, по листьям, по стертым ступеням,
По стеклам и стенам коричневых зданий.
Подковы гремели по звездам, по мостам,
По рельсам трамваев под взглядом прохожих,
Звучали в висках камнепадом промозглым
По телу, по сердцу, по брачному ложу.

Стучали колеса моих паровозов
По стыкам судьбы, по удачам случайным,
Колеса, колеса, вагоны, обозы,
Подковы, подковы, прощенья, прощанья.

По рекам, раздутым апрельской забавой,
По шпилям дворцов, по распятьям хрустальным,
По нервам, по пеплу, по лестнице ржавой,
Туда, где любить мы друг друга устали,
Туда, где дышать не могли друг без друга,
Где стрелок движения не замечали,
Куда сотни раз возвращались по кругу,
Но где-то подковы стучали, стучали…

Стучали колеса моих паровозов
К другому. К другому. В другие ладони.
Колеса. Колеса. Вагоны. Обозы.
Подковы. Подковы. К другому, к другому…
Стучали колеса моих паровозов
По стыкам судьбы, по удачам случайным,
Колеса, колеса, вагоны, обозы,
Подковы, подковы, прощенья, прощанья.

               С.

Все было кончено в одиннадцать минут:
Мгновенное остолбененье зала
И - выход к тем, кого уже не ждут
Ни боль, ни страх, ни горе, ни опала.
Коленопреклонение толпы
У черного гранитного обломка...
И - взгляд из бело-синей пустоты.
Взгляд так и не рожденного ребенка.

Приходит мужество разлук,
Неотвратимое, как завтра.
Судьба натягивает лук,
Стрела вонзается внезапно.
Трубач играет марш потерь,
И знаменосец знамя прячет.
И в спину робко дышит смерть,
А это что-нибудь да значит…

Не остается даже дня
На то, чтоб принимать решенье,
И нужно сразу же сказать,
Победа или отступленье,
И сразу сделать шаг вперед
Иль опуститься на колени,
И вряд ли кто-нибудь поймет
Бескомпромиссность промедленья…

Все это, кажется, во сне.
И ветер этот сон развеет.
Но расползутся по земле
Чужой молвы стальные змеи.
Все разбегутся от беды,
Чтоб меж собою посмеяться,
Но кто-то принесет воды,
А кто-то руку даст – подняться…

               Н.

Перегорел ночник.
Отбушевали тени
На потолке косом
Седьмого измеренья.

И в сумраке звучит
Застенчиво и нежно
Мелодия свечи,
Еще не отгоревшей.

Мелодия любви,
Для нас сегодня лишней.
Мелодия души,
Вот только отлюбившей.

И огнистый смычок,
Едва касаясь воска,
Мерцает в тишине
Задумчиво и просто.

И вторит, леденя
И путая движенья,
Рапсодии огня –
Соната расторженья.

А мы так далеки
И так неосторожны,
Что мне твоей руки
Коснуться невозможно.

Как нам теперь уйти
И можно ли остаться?
И тянется мотив,
Не в силах оборваться…

И сквозь портьерный шелк,
В венце немых пророчеств,
Врывается, слепя,
Соната одиночеств…

От страсти под глазами чернота.
Опали щеки. Взгляд тяжел и стар.
Как странно верить: я – одна из ста
Зажгла тебя и от тебя зажглась…
Да, глядя вниз с последнего креста,
Пойму, приму: мое распятье – та –
Слепая страсть…

На дула ружей духовых молвы
Я лягу грудью.
Пусть первый выстрел сделаете Вы –
Меня осудят.

Иные обстоятельства не в счет,
Вне измерений.
Вам выстрел осознание несет.
Мне – вдохновенье.

Мне лестничный пролет казался раем.
И адом – продолженье дня.
И звуки моих песен умирали,
Раз нет тебя.
Освобожденье мне сулили лица
Иконные, застывшие в мольбе.
Но если мне и суждено молиться,
То лишь тебе.
Вновь одиночество и безрассудство
Вцепились мертвой хваткой в горло мне.
Ведь если я и не смогу вернуться,
То лишь к тебе.

Когда из ста – все сто – укажут пальцем
Большим – ладони сжатой – вниз,
И невозможно будет не расстаться –
Не отрекись.
Когда из ста – вся сотня, зримо медля,
Раскинет пламя в площадную высь,
И захохочет, тыча пальцем: «Ведьма!»
Не отвернись.
Когда займутся серые лохмотья
И вспыхнут волосы, глаза и грудь,
Я растворюсь, как пепельные хлопья.
Не обессудь.

Звезда летела в узкие ладони,
И распускались сплетни, как цветы,
Но возникало мужество на троне
Моей беды.

В дверь рвались, колотили каблуками
И били окна в нашем шалаше,
Но возникала доброта, как знамя,
В моей душе.

И я носила черные одежды,
Уже не тратя разноцветных слов,
Когда искала горькую надежду
В золе костров.

Улицы. Черные улицы. Остовы зданий.
Ждали. Хватали. Впивались. Держали. Терзали.
До перекрестка бы. До фонаря у развалин.
Там уже должен быть дом. Мы его рифмовали.

Я не хочу, не хочу, не хочу возвращаться.
Улицы метят холодными брызгами пальцы.
Улицы жалят холодными взглядами в спину
Жалкую бледную женщину в сбитых ботинках.

Улицы ощупью шарят – куда бы ударить?
Улицы гасят умело последний фонарик.
Ты не тушуйся. На улицу – будто бы в петлю.
Скоро привыкнешь. Не медли. Не медли. Не медли.

Боязнь асфальтовых рук вроде водобоязни.
Ты оставайся, я выйду как будто на праздник.
По остриям переломов и вывихов улиц
Ты не пройдешь. Мы с тобою давно разминулись…

Любовь умирала — актрисой на третьих ролях,
Прожившая жизнь в ожиданье характерной роли.
Усмешка застыла в ее удивленных бровях,
Усмешка прозренья и боли.

Софиты слепили, безжалостно плавили грим,
Ломило виски от вчерашней бессмысленной пьянки.
Весь мир показался нелепым, пустым и чужим.
Любовь умирала женой на правах содержанки

Игрушечный домик – наш домик,
Точилка для карандашей.
Любой проходящий уронит,
Поднимет, рассмотрит и бросит,
И мы кувыркаемся в осень
Игрушкой для ног малышей…

В игрушечном доме не страшно
Прожить настоящую жизнь.
Среди небоскребов и башен,
Среди суеты и сомнений
Обняться – и в этом спасенье
Найти от обиды и лжи…

Кто знает, где кончается любовь?
И как сказать вчерашне дорогому:
Я не люблю...

В висках моих, не радуясь, скорбя,
Стучат колеса прежних поездов,
Легко рифмуя: новь и нелюбовь,
Как раньше рифмовали: я, тебя,
Любя…
                            Из старых снов слагая миф.
И просят, умоляют: новых рифм.

Ты помнишь, звенела капель?
Звонарь замерз.
И стала стеной метель
До самых звезд…

Меж
                     кораблей
                                            разноцветных домов,
Шатаясь
               от бессонницы
                                            и полноты ощущений,
Брела,
                     задыхаясь,
                                            хмельная Любовь.
И каждый
                     ее шаг
                                            был священен.

И даже ромашка, упавшая в грязь
С венка ее, девственно-ледяного,
Казалась подарком любому из нас.
И падала снова и снова…

Пишу стихи на спичечных коробках,
Слагаю вирши о чужой любви.
Смотрю в окно. Там босиком, неловко
Бредут дожди.
А лето – обнаженная громада –
Загаром покрывается, слепя.
Мне этого давно уже не надо.
Я жду тебя.
Какая незатейливая строчка –
Жду стука в дверь, как дождичка в четверг.
Четверг встречает ливнем многоточным.
А стука нет.
А стука нет. Последнюю веселость
Вчера за чашку чая отдала.
Наверное, я скоро успокоюсь.
Спасут дела.
Картины пишут не с богинь – с натурщиц,
Веселых шлюх, поверившись в судьбу.
Их дети и долги еще не душат.
А дни идут.
А дни идут. И в коробке нет спичек.
И от звезды не прикурить – нет звезд.
Жду стука – сообщаю по привычке.
Подков? Колес?
Колес? Подков? Дождя по теплой крыше?
Вколачиванья в гроб – гвоздей?
И тот, который сейчас меня услышит,
Уйдет скорей,
Чем ты, еще скорей, во все лопатки,
Так что захватит мысли, сердце, дух…
Сама с собой давно играю в прятки,
Что жду,
Что жду. Что ждут мои друзья за дверью
Мой легкий и невозмутимый шаг.
По четвергам давно метут метели.
Они спешат.
Они спешат проторенной дорогой
Забить пространство рухнувшего дня.
Они спешат (ты – подожди немного).
Укрыть меня.
И вот когда (на коробкЕ катаю,
Пора кончать) – когда ты постучишь,
Закрыто будет. А ключи – сломаю.
Так что спеши!

               Е.М.

Нам не о чем думать вдвоем.
Над станцией властвует вечер.
Говорят, полевые ромашки лечат
Даже смертельную хворь.
Не спорь.
Полевые ромашки – свечи
В полевом алтаре моем…

Эту шаль из своей печали
На платки тебе раскрою.
Мы у пропасти на краю.
Здесь – платформа, а сзади – рельсы.
Смейся.
Здесь, над пропастью, как в раю,
Только даже в раю мы стали
С краю…

До отправления на станцию июль,
До отправления на станцию мою
Осталось восемь солнц и девять лун,
А нам бы только переждать июнь…
Но снова рельсы растревожено гудят,
Пью с губ твоих прощанья горький яд,
А мне бы только удержать тебя
До отправления…

Как зыбки летние листья.
И как под закатным лучом
Прозрачно твое плечо.
Смолчат колокольчики тьмы,
И мы
Уже не узнаем, о чем
Нам незачем думать вдвоем,
И старые-старые письма
Сожжем…

До отправления на станцию июль,
До отправления на станцию мою
Осталось восемь солнц и девять лун,
А нам бы только переждать июнь…
Но снова рельсы растревожено гудят,
Пью с губ твоих прощанья горький яд,
А мне бы только удержать тебя
До отправления…

Кто-то в мятом картузе легко досчитает до трех.
Грянет выстрел, шарахнутся птицы, и я не у дел.
И мазурка дождя…
                                                          И зеленый пружинящий мох
Под ногами…. И неба ободранный мел –
Потолок… Закурю… Отпущу этот каменный свод –
Пусть танцует мазурку под бубен, гремящий в висках.
Я уже далеко… Вот жар-птицей сверкнул небосвод.
А черемуха – пусть отцветает в веках.

…Это просто река – голубая дорогая открытий и грез.
Это просто тропа – в сад с крапивой и цветом вишневым.
По колено в траве, в трепетании бабочек, пчел и стрекоз –
Это память меня возвращает…
                                                                                     И снова и снова
Пусть горит этот день – нет мне дела, какой там костер –
То ли адово пламя, то ль райский огонь вдохновенья.
Кто-то в мятом картузе считает, что выиграл спор.
Только он опоздал. Я уже накануне забвенья.

Мы потом посчитаемся детской считалочкой злой –
«Шишел, мышел…» - мой жребий, конечно, окажется легче…
И мазурка дождя… Свой небесный, беленый смолой…
Я лечу, я кружусь в оглушающем смерче.

               Пить из чужого-то бокала -
               Читать чужие мысли.
               Примета.

Сладок запах весны. Февраль.
Снежный локон упал на лоб.
Я вошла в незнакомый зал
Зимы.
Шум умолк.

Вжалась в угол, не знала, как
По ступенькам подняться вверх.
Где, распахнута на века,
Дверь –
С чердака –
В снег.

Из чужого бокала пью.

Я влилась в черно-белый вальс
Мглы, метели, ветвей, ветров.
Я не думала встретить Вас
В самом скором из поездов.

Я не думала Вас узнать.
Я хотела сбежать наверх.
Где – распахнута на века –
Дверь –
С чердака –
В снег.

Из чужого бокала пью…

Этот день не будет прожит.
Этот город остреножен
Ливнем.
Заметались взгляды окон.
Зашептались ставни:
                                                           - Кто там?

Был ли?
Улицей зажаты птицы,
Имя – стеклами, ресницы –
Солью.
Катятся ослепшим комом
Звезды с трепетно знакомой
Болью…

А синий долгожданный снег
Еще не выпал,
Пять букв на замерзшем стекле –
Имя
Чье-то.
Иней
Скрывает лица
Мне – мимо,
Туда, где снова позовут и не дождутся.

Босиком по льду и пыли
К той, которую забыли
Встретить.
Прошлого не восстановишь,
Но тебя не остановишь
Этим.

Я снова в городе чужих дождей и судеб.
Пять букв на замерзшем стекле –
Имя
Чье-то.
Иней
Скрывает лица.
Мне – мимо,
Туда, где снова позовут и не дождутся.
Мимо,
Туда, где комната дыма,
Туда, где снова позовут и не дождутся.

               Е.М.

Желаю вам легкой и быстрой весны.
И гроз, разрывающих небо на части.
Наверное, так начинается счастье,
Когда распускаются листья, сбываются сны.

Наверное, жизнь начинается так -
С победы над тем, что вчера не могло покориться,
И с предощущения: что-то сегодня случится,
Хорошее что-то, какой-то случайный пустяк…

Паутину зимней лжи
Обмету.
И еще раз эту жизнь
Обрету.
И в апрельское безумье,
В ведьмин шабаш шестиструнный
Упаду
На лету.

Желаю вам легких и верных друзей,
Впадающих в детство от звона хрустальной капели.
Желаю, чтоб все вы сейчас ненароком взлетели
Над слякотью этой зимы и над холодом дней…

Вряд ли стоит повторяться.
Паутиной затянуло зеркала.
Нам давно уже за двадцать.
Нам не место в карнавалах и балах.
Но затягивает омут
Прошлых бед, желаний, ран и мелких ссор.
Мы теперь полузнакомы.
Мы не знаем, как продолжить разговор.

По инерции встречаясь,
По привычке засидимся допоздна.
Рюмка водки, чашка чаю –
И опять вползает в двери тишина.
Всем нам кажется, что кто-то
Наших душ былую близость возвратит,
Мы оставим наши счеты
И друг другу наконец-то все простим.

Вряд ли стоит повторяться.
Помудрели мы. Скудеет в жилах кровь.
Нам теперь не до оваций,
И звезда сгорела с именем ЛЮБОВЬ.
Дай же Бог нам всем не сдаться,
Пронести наш факел дружбы без потерь.
Нам давно уже за двадцать,
И совсем другими стали мы теперь.

               Н.

Облака лежат на горных плечах.
Может, это дым твоих сигарет.
Или души вечно спящих в горах
Дарят нам свой полупризрачный след…

Под ногами - то скала, то песок,
То живые камни, то ледники.
На двоих разделим тяжесть дорог,
Остановимся у горной реки.

И костер послушно ляжет у ног,
Дымным треском разорвав тишину,
Дымовая завесь скроет восток.
Мы с тобой у белой ночи в плену.

На двоих у нас удача и страх,
Счастье вместе покоренных вершин,
Облака лежат на горных плечах.
Мы с тобою завтра к ним поспешим.

               Н.

Твое одиночество бродит с моим по соседству,
Ликуя под ливнем, сжимаясь от встречных шагов.
Боясь оступиться, обжечься и просто согреться,
Вальсирует в пламени кем-то зажженых костров.

О, как тяжело этот вальс танцевать в одиночку
В наполненном парами зале решенных судеб!
Рукою обняв пустоту, улыбаться досрочно
Кому-то случайному, просто пошедшему вслед.

               Припев:
               Перекликаясь
               Журавлями чьих-то страстей,
               То ли каясь,
               То ли просто
               Простив друг друга,
               Забываясь,
               Наши души летят на север,
               Соединяясь
               У Полярного круга.

Твое одиночество прячет смятенье в усмешке.
Мое - в двойнике, научившемся жить наугад.
Твое одиночество кажется прочим насмешкой.
Мое - паутиной никем не решенных шарад.

               Припев:
               Перекликаясь
               Журавлями чьих-то страстей,
               То ли каясь,
               То ли просто
               Простив друг друга,
               Забываясь,
               Наши души летят на север,
               Соединяясь
               У Полярного круга.

Давайте руку. Повяжите галстук.
Наденьте в рукава чужой пиджак.
(Я, может быть, опаздывал на праздник.
А, может, торопился на пожар.
А, может, нарывался на скандал).

Пока не поздно – улыбнитесь. Сядьте.
Клуб дыма и небрежных пару слов.
(Я то ли пьян был, то ли просто счастлив
От запаха волос или духов..
И я содрал наручники часов).

Сидите прямо. Не сутульте плечи.
Целуйте пальцы и смотрите вбок.
(Смешон я – или просто человечен?
И человек какой я – пуст? Глубок?
Наперсник? Раб? Патриций? Полубог?)

Не возвращайтесь. Слезы с глаз – ладонью.
Любовь и нежность я впитал спиной.
А кто-то рядом мечется и стонет –
Влюбленный? Умирающий? Больной?
Кого он делит? Почему со мной?

Очнитесь. Не глядите так сурово.
Побрейтесь – погасили фонари.
Я вышел. Снова – ни угла, ни крова..
Я, как-то стушевавшись, закурил.
А ветер раздувал костер зари.

Прости. Я не умею повторяться.
Чужие мысли греют, но не жгут.
Уйти не страшно. Страшно оставаться.
И страшно не вернуться, если ждут.
Подайте руку. Вот уже идут.

            Н.

Загадывать вперед – все ляжет криво.
Все будет наперекосяк.
Не слушай этот голос – это небо.
А небо хочет ВСЕХ.
А я люблю ТЕБЯ!
А ты для неба
Всего лишь строчка в очень длинном списке,
Очередная строчка с карандашной
Пометкой: в Петербурге.
В СПб.

А хочешь, я сейчас через Неву
Возьму и прыгну?
Веришь? Нет? Не веришь?

Сегодня объявили ледоход.
А мы пьяны, и оттого, наверно,
Близки, как никогда.
И откровенны
Болезненно…
И топчутся слова.
И неуклюж язык
В прихожей рта.
Помедли.
Я дождусь.

А хочешь, я сейчас через Неву
Возьму и прыгну?
Хочешь?
Нет? Не хочешь?

А я курю в открытое окно.
Мне ночь в лицо выплескивает утро
Как недопитый кофе с молоком.
И я тебе читаю наизусть
Задумчивую музыку столетий.
Стелю тебе постелью облака
И утреннюю слабость предрекаю.
И близится черемуховый рай.
И катится разбитой погремушкой
Чужое сердце…
Падает звезда…

А хочешь, я сейчас через Неву
Возьму и прыгну?
Поздно?
Слишком поздно?

А ночь нежна,
И нужно продолжать.
Но нынче я тебя перемолчу.
И ты лишишься времени и тени…

Истекает отпущенный срок.
Снова прячет за пазуху осень
Зима.
Скоротаем за кофе часок.
Я сойду от решенья задачи
С ума.
Раз плюс раз получается ноль.
И выводит перо на бумаге
Трюизм.
Ведь мое пребыванье – давно ль?
Не имеет значенья для саги,
Как жизнь…

Весна. Депрессия – почтовой маркой –
К щеке.
                        И в сад.
                                       И пахнет ноябрем.
Любовь приходит распаленной паркой –
А в жилах мерзнет разведенный бром.

И склонность к метко сказанному слову
Цветет и пахнет вскопанной землей.
И солнце разжиревшею коровой
Ползет домой, на запад, на убой…

Я никому не пожалею снега,
Не пожелаю мартовской тоски.
Усядусь на помост сухого неба
Считать своих желаний медяки.
То гром по барабанной перепонке..
То дятел по березовой коре…
Весна.
            Удар по почкам и печенке.
И суицид сосулек на дворе.

               А.

В городе твоем
Я восковым огнем
Плясала на углях.
И взглядов сладкий яд
Пила как лимонад,
И юноша Харон
Все звал меня в затон
Кататься на ладьях.

С сегодняшнего дня
Все книги перемен
Открыты для меня.
Причудливый момент.
Рука моя легка.
Идет эксперимент
Полета мотылька
От вечного огня.

А в городе твоем
Дряхлеющий декабрь
Уснул на тополях.
И дымчатая тюль
Морозная над МКАДом.
Жизнь катит снежный ком.
И кадр идет за кадром.
Заметки на полях.

Вот так и наша страсть,
Казавшая вечной,
Вошла в круги своя.
Наш путь зовется Млечным.
И ниже не упасть.
И это не мятеж.
И даже не рубеж
Но, может быть, маяк…

А в городе твоем
Массовки переулков,
Глаза, глаза, глаза,
Что нам с тобой до них?
Раз в год в подъездах гулких
Выдумывать свой дом,
Бояться западни,
Да не смотреть в глаза…

            Д.

Лень лепиться к любому встречному,
Да и толку – на медный грош.
Я гуляю по краю вечности.
Говорили, ты здесь живешь.
Говорили, болтали, баяли,
Будто зол ты и одинок,
Языками чесали, лаялись,
Рифмовали порок и рог…
Лгали, льстили – все от бессилия
Растащить нас, да развести.
Я стояла, вчерашне сильная,
Как растерзанный травести,
Бормотала, мол, что за путаница,
Вместо яблочка – в белый свет,
А из зеркала скромной пудреницы
Злилась женщина средних лет…

Ожиданье сродни беспечности,
Да и столько же толку в нем.
На краю этой самой вечности
Не найдешь тебя днем с огнем.
Ковш Медведицы опрокинется
На замерзший Аничков мост,
Закрывайся, души гостиница,
На пороге – Великий пост…

Удостоишь хотя бы стрелы?
Не юли.
Целься наизусть.
Я – переодетая птица.
Расстегнусь.
Подойду поближе.
Лижет
Кончит стрелы ключицу.
На плече вырастают перья.
Отпускай тетиву. Успею
Улететь.

Запах пороха, горечь перца.
Как жилетный будильник, сердце
Дребезжит.
Черствый вторник под сапогами –
Костью, раковиной, рогами.
Нежным утром и душным вечером
Сяду
За фортепьяно
Сыграю чувства –
Ты удивишься.
Я – марш.
Я – скерцо.
Я сюита.
Я белым и черным
Наполню мир.
Стреляй!
Опоздаешь.
Я – переодетая птица.

            Виктору Иванову

Ночной почтальон
Бросит горсть песка
В окно
Вот и нет тебя больше
Да и я…

Иду за тобой
По следам на асфальте —
Черемухой снег
Ложится под ноги
Ночь
Я
Немного умею
Мешать снег с дождем
Но путаю черное с белым…

Ночной почтальон
Бросит снежок в окно.
Вот и нет тебя больше
Да и я…

По стрелкам иду
На снегу
Ты так далеко
Я устала, и мне не успеть
Сказать тебе хоть что-нибудь…

Ночной почтальон
Черноту разбросает
По ящикам окон
И дальше пойдет.
Остается сложить
Два плюс два —
Будет поздно.
Мы были знакомы вчера,
Будем завтра,
А нынче

Ночной почтальон
Постучит мне в окно
Вот и я…

               Памяти Валерия Кузнецова

Ты мети, мети, заметай дома,
Эти спичечные коробки,
Так вчера была создана луна -
Белый кокон земной тоски.

Нить пряди, пряди, нить не обрывай,
Не вяжи узлов - не впервой.
Ты сплети, сплети нам из снега шаль
И укрой ты нас с головой.
Подоткни с боков белой шали край
И укрой ты нас с головой.

Ты - звездой к звезде - обозначь следы
По ступенькам льда - вверх и вверх.
Ты плесни, плесни мне в лицо воды,
Разбуди меня раньше всех.

И гляди, гляди, глаз не отводи,
Промолчи, смолчи до утра.
Забывай меня и иди, не жди,
И ветрам махни, мол, пора.

Изумрудна трава долин -
Плоть моя.
Да хрустальны ручьи с вершин -
Кровь моя.
Ты потом принесешь цветов,
После.
На плечах моих - облаков
Горсти...
Все дороги стяни жгутом,
Ты потом приходи, потом

В гости...

Греться в саду ледяных камней
Приходи ко мне...

Ты лети, лети, ледяная крошь
Вверх да вверх, вдогон за судьбой.
Нить пряди, пряди, нитку оборвешь -
Не вяжи узлов. Не впервой.

В гармонии с миром, отстав от реальности
                                                шага на два,
За восемь минут до закрытья метро, у дверей,
Вживаюсь в случайных прохожих, смущаясь едва,
В сомнительный гон одиноко бегущих людей.
За восемь минут я постигну основы основ
И в минусе каждом уверенно выделю плюс…
За восемь минут уравняются чаши весов.
Я, может, вернусь.

Окончилось время бессонниц и белых ночей,
И съежились сутки в десяток забитых часов.
Вокруг оплывают огарки фонарных свечей,
Зажженных в прощение наших
                                банальных грешков…

Стучат каблучками минуты, их мерен прибой,
Шагами прохожих я меряю жизнь, и боюсь…
Боюсь, что я, как часовой, чью-то выстою боль…
И, может, вернусь.

Как странно, я только теперь не прошу тишины.
Разорваны кольца времен, им удачи во вред.
Спираль моей жизни теперь, как обрывок струны,
Пряма,
          и уходит, как в яблочко, в весь белый свет.

За восемь минут, может быть, поменяется явь,
И небо доверчиво выплачет древнюю грусть.
Скорей же все будет, как было до этого дня…
И я не вернусь.

               И.Ф.

Сейчас, когда мне не остановиться,
И не уйти вперед,
Я осень репетирую, как птица
Свой первый перелет.

Ко мне приходят - по колено в листьях -
Уже и не друзья, и не враги.
Я осень репетирую, как письма.
Не им – другим.

Пронырливые ветры сквозняками
Вползают в душу, как осиный рой.
Я осень репетирую, как камни
Унылый свой покой.

И девочка нездешними глазами
Глядит в окно из прошлого меня…
Я осень репетирую - на зависть
Несбывшимся друзьям.

А ты меня как будто упрекаешь
За то, что вот уже не первый год
Я осень репетирую, как Каин
Уверенный уход.

Ты с каждый днем становишься суровей,
Как будто бы не можешь мне простить,
Что если мне откажут в этой роли,
Себя мне никогда не обрести.

Я раньше роли меряла как платья,
Меняла, как перчатки, как пальто,
А осень - репетирую украдкой,
И знаю – получается не то.

В вечнозелености исчезнуть просто,
И не удержат ни любовь, ни стыд,
Я осень примеряю, как погосты –
Чугунные кресты.

По локоть в листьях – двойственное место
Мое – среди чужих, поющих в ряд,
Я осень примеряю, как невеста
Свой свадебный наряд.

Я бьюсь в смешном, игрушечном порыве –
Не задохнуться б в мире – слишком пуст.
Я осень примеряю на обрыве
Последних чувств.

И мне смешно, что завтра будет поздно
Бежать в седую лиственную мглу.
Я осень репетирую - как звезды
Колодезную глубь.

И я не знаю слаще этой боли –
На теплых листьях вдруг увидеть снег.
Я осень репетирую, как роли,
Уже принадлежащие тебе.

Сижу на санях. Так бело, что не нужен свет.
Так тихо, что рухнет свод, соври я.
Но Анна ушла, Анны попросту больше нет,
А, значит, тебя тоже нет, Мария.

Одна за одной сигарета сжигает ночь.
А я бы сожгла беду, гори я.
Но Анна твоя улыбнулась и вышла прочь.
А, значит, пора и тебе, Мария.

Луна за луной, городов и побед не счесть,
Зачем же опять раздуваю угли зари я?
Но Анна молчит… Анна спит на чужом плече…
А значит, и ты усни, Мария.

            Н.

Завтра
Не будет снега
Вот только утром
Морозцем первым
Прихватит сердце
Да и отпустит

Завтра
Ты будешь в белом
Я буду в красном
Ты будешь первой
Я буду рядом
И не отменишь

Сколько
Ночей бессонных
Считала звезды
Блюла законы
Светил небесных
Чтобы
Одним мизинцем
Обрушить небо
На безымянные
Ваши пальцы

Ты мне
Заваришь кофе
Я выпью море
И лягу рядом
И будет слышно
Что дом по крышу
Необитаем,
И перерезаны вены лестниц,
И спотыкается дождик пьяный
И невозможно стать невидимкой
И невозможно осмыслить память
И невозможно уснуть, обнявшись
Как невозможно уснуть на углях

Жаль, только завтра
Не будет снега,
Только слегка
Подморозит сердце
После
Ты бросишь его на угли

Из первокласснейшего булата
Выкую кольца тебе на свадьбу
На безымянные пальцы
Правых
Рук…

Вот как-то нам с вами и надо,
Как листьям по черной реке.
И вся-то, простите, награда -
Полталии вашей в руке...
Д. Авилов

               Ради красного словца...
               Полпоговорки

Играю. Живу с кем придется. Пишу тебе много и часто.
Ты знаешь, такая морока, такой затяжной геморрой
Любить тебя вечной любовью, считать это счастьем,
А все остальное — тоской, пустячком, да игрой.
Все вьется мой друг, да не рвется.
Играю. Живу с кем придется.

Не время, не место унылым дебатам о долге и чувствах,
Когда пустота подступает к миндалинам, связки дразня.
Играю. Живу с кем придется. Застенчиво верю в искусство.
А лет через восемь, глядишь, и искусству придется поверить в меня.
И — в маршалы — да из солдата.
Не время, не место дебатам.

Есть время романтике: сумерки. Транспорт. Столица.
Полталии в левой, полталии в правой руке.
Вот, собственно, все. Было внове, а стало традицией
Лет пять все молчать и, дай Бог, на одном языке.
Был пан, да весь вышел, а пани — как кошка в мешке.
Кураж да молва не обманут.
Есть в транспорте время роману.
Любовь и успех — те же фантики.
Есть время в столице романтике.

Ночуем мы вместе
В людской на полатях,
И вроде бы к месту,
И вроде бы кстати.

Сплошь молодожены
И все без изъяна.
Мы, может, и жены —
Мужья наши пьяны.

Но веселы, рьяны,
Готовы — и лично…
Эй, пани! К вам паны.
С апломбом столичным,

Все, вроде. Допили
И очень устали.
Они — тили-тили,
А мы — трали-вали.

Они — трали-вали,
А мы — футы-нуты.
Они нас позвали,
А мы необуты,

А мы неодеты.
Как пчелы на соты.
Мой милый, ну где ты…
Без разницы, кто ты!..

В любой мелодраме финал на виду.
Хоть ширмой закройся, хоть двери закрой.
Любовная линька два раза в году,
Желаний такой удивительный крой,

Что линии тела ликуют, ленясь,
И воздух звенит, и все члены гудят.
И, кажется, жизнь удалась, задалась.
Нет времени думать, шах, пат или мат.

Легли — ну и ладно. Легли — и люби.
А коли не люб — то платок на глаза.
Дешевле, положим, любить, чем убить —
И вот оплетаю тебя, как лоза.

Любовная линька без всяких прикрас.
Какое искусство — безудержный кич!
И все повторяется в тысячный раз.
И бабством потом нарекут этот спич.

Бытует любовь, как корова на льду.
Линяет любовь по два раза в году.

Линяет любовь по три раза на дню.
Иди, приобщайся. Я повременю.

            Д.Л.

Принимаю любовь, как бейсбольную биту.
Претендую на резкую смену движений.
Мы друг другу теперь – сталактит сталагмиту.
В доме нету зеркал, значит, нет отражений.

Нет защелки в сортире. Нет света в прихожей.
Но нам свойственная редкая резвость скольжений.
Ты рисуешь меня и я, вроде, похожа.
В доме нету зеркал – значит, нет отражений.

Мы сегодня в мажоре, а завтра в миноре,
Мы кидаем ножи на свое пораженье.
Мы украли друг друга. Нам не о чем спорить.
В доме нету зеркал, значит, нет отражений.

Конь троянский под окнами просится в поле.
Бьет копытами, ржет, пьет твое раздраженье.
Я любовь принимаю, как вольную волю.
В доме нету зеркал, значит, нет отражений.

Медью бряцнули
Кольца занавеса.
Расставаться иду.
Радуйся.
Посеребренной
Бижутерией
Ожидает луна
За дверью.

Золочеными — кровью —
Шпилями —
Петербург —
Ошалевшими милями —

Рвет.
Ждет.

В неглиже фонарного ветра,
Битых окон, чаячьих стай —
Проще здесь, чем диванного фетра
Рай.
Про-щай…

            С.

Под звездным плащом дождя,
На нежных ладонях сцены
Сыграем вдвоем? Пора.
А то я сама не своя.

Тебя не убить в себе
Неделю вторую кряду.

Да что там! Года, века,
А то и тысячелетья
Я столпником на мосту,
На части проезжей, лобной,
Зажмурив глаза, стою.
Заденет меня каретой,
Телегой, а там, глядишь,
Авто и велосипед!

Билет во вчерашний день
Заложен вчера, проеден
И пропит. И ни монет,
Ни водки и ни вчера.

О чем то бишь снова я?
Мы видимся в лабиринте.
Ты – мой Минотавр, я – твой,
А нам бы поговорить…

            А.

Как перчатки снимаю кожу.
И на спички ломаю пальцы.
Я сама постелю вам ложе,
Стану маршем, мазуркой, вальсом,
На три четверти, на четыре,
Шесть восьмых, если хочешь очень …
Тамадой на любовном пире
Отыграю – на диво прочим
Я на столике прикроватном,
В душной ванной, на кухне дымной
Яркой люстрой тысячеваттной
Освещу вас двоих – и ладно,
Ладно, ладно… И страсть, и нежность –
Ваше право, любовь, услада…
…Отчего же, ресницы смежив,
Вижу только тебя, и рядом
Вижу только тебя…

            Д.

Прошла любовная эйфория –
Родоначальница всех страстей.
Да что там думать, ты пей, Мария.
Ты пей.

Еще неделя – и на пари я
Приду с тобой, а уйду с другой.
Да что болтать? Лучше пой, Мария.
Ты пой.

А дверцу новую отвори я –
Там то же: нежность.. игра… дыра…
Куда деваться? Пора, Мария.
Пора.

Заштопать мыльные пузыри я
Не в силах. В силах хоть кто-нибудь?
Да что там! Ладно, забудь, Мария.
Забудь.

Оплетает неделя неделю.
Как змея. И блестит чешуя.
Вот недвижный клубок на постели.
Это, кажется, я.

Глухоты золотая оправа,
Немоты шерстяная шлея,
Сон сожравшего зайца удава –
Это, кажется, я.

Время лжет, время кажется пьяным
И дурачит тебя и меня.
Заяц плюшевый с глазом стеклянным –
Это, кажется, я.

            Т.

Есть –
Честь.
Лесть?
Месть?
Место под солнцем –
Дно колодца –
Занято.
Занятно.
Запятая –
У судьбы на запятках
Подремать –
Так усну же. –
И – в луже –
Проснуться –
В блюдце
С вареньем
Бледным
Вареником.

Устрою –
Трою –
Тебе.
Танго
Втроем
На спине ежа.
Лежа.
Не ешь с ножа.
Жалость и жадность потом
Будешь путать с добром и злом.

Измена.
Смена твоих караулов –
Моими –
С ними
Как-то надежней.
Ложны
Твои решетки –
Сплошные перья –
Веришь? –
Я
Перепишу
Тебя
Набело.

Кулаком в висок –
Закат –
Пей –
Это розовый сок.
Будет и виски сумерек.

По лекалу
Радугу
Врежу
В глаза твои.
Накалу
Падучей
Поражаюсь
Сама.
Сражаюсь –
Из пата – в мат.
Сядешь
В углу –
И – баста.
Часто
Лгу –
Иглу
Строю
В доме твоем…
Новую
Трою
Тебе.

Зима в тюбетейке. Маслины и дыня в обед.
Стоять под окном, не стоять — все равно ты не выйдешь.
Когда-нибудь будет легко, но за эти сто лет
Я выучу идиш.

Пора бы привыкнуть. Нарезать из слов винегрет
И всем раздавать просто так на тарелочках детских.
Когда-нибудь будет апрель, но за эти сто лет
Я выучу шведский.

Вот небо нарядит себя в темно-синий вельвет,
Запахнет приправой заморской и персиком крымским.
Когда-нибудь будет гроза, но за эти сто лет
Я выучу финский.

Оркестр в переходе: волынка, гобой и тамтам -
Пройдется по Баху, и Питер покажется тусклым.
И ты мне поверишь, ведь, хоть и с грехом пополам
Я выучу русский.

Я отвечаю без запинки
На все вопросы — где и кто.
Я — патефонная пластинка.
Я — виртуальный конь в пальто.
Я — деревянная матрешка,
Живу, сама собой полна.
А жизнь проходит черной кошкой,
И лапкой трогает меня.

Я статуэткой из фарфора
Ныряю на пол, в глубину,
Аккордом дивного мажора
Вдрызг разбиваю тишину.
И, разлетаясь на осколки, —
Какой пассаж, какой размах! —
Гляжу, как на каминной полке
Застыли стрелки на часах.

А в дверь стучится воскресенье,
И суета, и болтовня,
И неуемное веселье,
И бесконечная стряпня,
И разговоры под сурдинку,
И неоконченный куплет,
Я — патефонная пластинка.
На все вопросы — да и нет.

То кошки скребут на душе, то петух на рассвете
Три раза кричит. Наступает июнь. Не уснуть.
Эй, Робин-стрелок!
                                Ты стреляешь с поправкой на ветер.
Мишень — мое сердце.
                                        Пора бы тебе отдохнуть.

А сердце мое из булата. Какая досада!
Все стрелы отскочат, хоть Робин ты, хоть сатана.
А я на ходулях пойду, прогуляюсь по саду.
Гляди-ка, какая сегодня на небе луна!

А Робин стреляет в упор. Он сердит не на шутку.
Ведь смысл его жизни — дырявить любую мишень.
О, Господи, как он смешон!
                                Я кричу ему: бей по желудку,
Зови-ка на ужин и на уши сыпь вермишель.

Болтай себе: звезды, любовь...
                                        Да бифштексами потчуй,
Я, может быть, буду с тобой раза два или три,
Пока не наскучат бифштексы. На том и окончим.
Далось ему сердце! Оно ведь пустое внутри.

Да может и нет его...
                                 Тянется на много миль тракт,
Широкий и гладкий.
                                        Зачем же нас тянет в кювет?
И щурится белая ночь сигаретой без фильтра.
И Робин не знает, зачем он явился на свет.

Небо с твердью играют в поло.
Солнце ярким мячиком мечется.
Небо в сговоре с сильным полом –
Олицетворение вечности.

В вечном выигрыше. Сколько можно?
Ни восторга уже, ни радости.
Небу,
знаешь ли,
хочется мороженого.
Небу хочется женской слабости.

Небо тянет дождинки-щупальца,
Позабыв о соревновании.
Твердь осклабится, твердь сощурится,
Ощетинится крышами зданий…

Твердь сегодня на нашем поле.
Собирается наша рать.
Твердь и небо играют в поло.
Хорошо бы вничью сыграть.

Душе с душой не совладать.
Беспомощны на грифе пальцы.
А ты пытаешься сказать:
Останься…
Что разговоры о пустом?
Сгорит свеча – сгорю и я с ней.
И свечка падает на стол.
И гаснет.
И отбывают мотыльки
К иным огням в иные окна.
А пальцам на твоей щеке
Так мокро…

Нам разминуться было не дано,
Хоть осень и не время для романов.
Осенние романы и романсы
Прозрачны, как хрустальное панно,
Безжалостны, коротки и просты,
Начнутся и окончатся внезапно…
Но тем они милее многократно,
Чем долгие любовные посты.

И в листьев драгоценное руно
Стихи дождями так свободно льются…
Нам разминуться было не дано.
А мы и не хотели разминуться.

Пусть в гулких коридорах бытия
Случайность запланирована свыше.
Ты едешь конспектировать из Ницше.
А я пример решаю: ты плюс я.
Ем шоколад. Не сходится ответ
С твоим беспечным восприятьем мира.
Послал вороне Бог кусочек сыра –
Вот и грызет, покуда лиса нет.

И, может, нам предопределено
Не открывать последнюю страницу.
Нам разминуться было не дано.
И также невозможно разлучиться.

            Небо ставит созвездья капканами.
            О. Горохова

Небо ставит созвездья капканами,
Город – сетью – силки фонарей.
Одиночество глушим стаканами,
Становясь то глупей, то добрей.
Эй! Откликнется ль в городе каменном
Хоть одна, но живая душа?
По развалинам, да по окраинам
Подбираем друг друга, спеша
Оказаться в заставленной наглухо
Дымной комнате, часто дыша,
Бормотать псевдо-нежности на ухо,
Да опять уравненье решать,
Уравненье со степенью близости
Бесконечной иль равной нулю,
Чтоб из круга извечного вырваться,
Губы в губы шептать: «Я люблю…»

Сквозь призму боли головной
Шумы меняют очертанья
И превращают шепот твой
В божественное чертыханье.

И ограничен лабиринт
Десятком заповедей древних.
Пути кривы. В манеж и в Рим.
На площадь, в небо и в царевны.

А хочется домой, мечтать,
Печь теплый хлеб и, как нетленку
Ладони милые читать –
Букварь Вселенной на коленке.

По миру бродят Марья да Иван.
И чем бы им заняться в этом мире?
- Мадам, присядем? – Вань, гляди: диван,
И стол накрыт, и никого в квартире.
Диван широк. На краешке прилечь,
И плавно в глубину переместиться,
Корону снять, отбросить острый меч,
И вместе во все тяжкие пуститься…

И лопнет потускневшая мораль,
И ржавые диванные пружины
Беспомощно сыграют пастораль,
Земную жизнь пройдя до половины.

А под окном дракон трехглавый ждет.
Зубами клацнет – и Иван попался.
«Ты, Марья, погляди: Иван не тот.
А твой-то дома и опять нажрался!»
Поднимет бутафорский меч герой
И сразу переломит о колено,
А Марья побредет к себе домой
Учить Ивана по башке поленом.

В рога трубит постылая мораль.
Царевны щиплют белые ромашки.
Пружины напевают пастораль.
Поэты заполняют промокашки.

Вот сказка про любовь и про коварство:
Гуляет Марья по долам и весям,
Иван в пивной просаживает царство,
Дракон от скуки две башки повесил.

            И.К.

Давай простимся.
Леса запалим.
Пусть грянет лето
С разбега марши
И гари
Горячечный привкус во рту
Излечит от вечного кашля
Нас
Тебя и меня
Мой ветреный друг.
Мой воскресный супруг.

И я подброшу
Носком ботинка
Пылающий уголь
Чьей-то души
В твой отгоревший костер.
Подую.
И он разгорится снова.

Прости.
Надо было уголек растоптать
Нужно было
Но я так и не умею
Гасить
Огни.

Мы убегали
В миры иные
Рукой ловили
Медуз удачи
Скользких.
А ты все пытался креветкам внушить
Стремленье к заоблачным далям
Вот
Смотри, надо мной
Пролетает креветок стая
На север…

Иду на таран.
Мой противник жесток, равнодушен
И скользок,
Небесно прозрачен и гол,
А я беззащитна, хрупка и легка.
О небо,
Ты примешь меня
В свои мягкие мамины руки
И я
Растворюсь.

Иду на таран.
Мне крылья сжигает июльской жарой.
И есть еще время –
Секунды-
Забыть о себе,
Закутаться в легкую дымку весны,
В печали побыть
И расстаться с печалью.
И есть еще повод
Вернуться домой
И лечь вниз лицом на потертый диван,
И – музыка, музыка, музыка…
Вальс чередуется с танго,
И стены качаются, ветер шумит,
Никто не разрушит меня,
И зима так не скоро…

Иду на таран.
И так неподдельно и зло
Восхищенье его,
Что даже граничит с смущеньем,
И скоро рассвет.
Он красной гуашью на скулах твоих.
Он крылья мои тяжелит,
Наважденье уходит.
И вечность звенит комарами.

Иду на таран.
Лечь бы навзничь и, как на духу,
Обсуждать нашу близость с тобой,
Будто редкостный дар,
Торопить тебя щелканьем пальцев,
Движеньем крыла,
Размышлять о конечном…

Иду на таран.
Потом, если сможешь, читай как письмо
Движенья мои. Все заснято
На тонкую пленку столетий.

Иду на таран.
Ты, помнишь, учил меня думать и ждать.
И ждать до последнего.
Греться у айсберга веры.
Считать до пяти
И, шагнув непременно вперед,
Бросаться с обрыва, беду за собой увлекая…

Здесь, видимо, что-то не так.
Это вечность по нервам
Обломанной веткой проводит,
И я улыбаюсь,
С беззвучным хлопком растворяясь.
Вот это каприз –
Напоследок исполнить
Вивальди смычком Страдивари –
На нервам и венам…

И станет теплее
На миг тишины,
И скажет дитя, надо мной наклонившись пониже:
Еще одна бабочка в нашем сгорела камине…

            И.Ф.

Последний февраль. Остановка трамвая.
Не ждите звонков, не пишите стихов,
А если покажется что-то, я знаю,
Что это — любовь.

Последний февраль. Последние письма.
В сугроб с головой брошусь я из окна.
А если появятся свежие мысли,
То это — весна.

          Толпа на перроне, но встречи не будет.
          Последний вагон отцепили в пути.
          А если вдруг кто-то кого-то забудет,
          Уже не спасти.

          Обиды, как звезды, горят, но не греют.
          Не бойся поверить, не бойся понять.
          А если покажется медленным время,
          То вспомни меня…

Последний февраль. Привычки ломаю.
Кропаю стихи, ожидаю звонков.
А если покажется что-то, я знаю,
Что это — любовь.

            А.

Корабли на божественной верфи -
Изнутри нас сжигает огонь.
Пять минут от рожденья до смерти
На какой-то бессмысленный гон.

Тянем мачты в раскрытое небо,
Бросив якорь на близкое дно,
В ожиданье весеннего бега
Доверяя надежде одной.

И в восторге от едущей крыши,
Сочиняя веселую жизнь,
Мы стремимся все выше и выше
И безудержно падаем вниз,
И в копилку слагаем потери,
И удачу хватаем, как нож,
И ванильным мороженым веры
Заедаем усталость и ложь.

Поглощенные дней круговертью,
Не поймем мы никак одного:
Пять минут от рожденья до смерти.
Ничего не успеть, ничего.

Ляжет ночь оплывающей твердью,
На предплечье струной ляжет жгут,
Пять минут между жизнью и смертью.
Пять минут. Пять минут. Пять минут.

            Д.Л.

Когда-нибудь по старым-старым сказкам
Поставят фильм. И будет дежа вю.
Я позову тебя в наш старый театр,
В наш зимний театр под открытым небом,
И будет день, и ночь, и снова день –
И все без сна. Жизнь, полная искусства.
И ты мне скажешь: «Милый, я устала».
И я обрежу старые портьеры,
Сошью халат и сяду у камина.
А ты на скользких выцветших подмостках
За разом раз, и каждый раз – как первый,
Сыграешь в нарды и забудешь ноту
Начальную. Финал переиначишь,
Сорвешь аплодисменты и отчалишь.
В Столицу. Там и деньги, и успех.

Иди себе, цветов на всех не хватит.
В Москве забавно. Керосин ли, мыло
И даже соль – все вдоволь. Все путем.
Все вновь и все новьё: помост, ступеньки,
Цилиндр у ног (для подаяний граждан),
И тот блестит, вчера из магазина.
(Вчерашний был растоптан и расплющен.
Но тоже нов был. Как позавчерашний).
Там реки белы (молоко и сливки),
Болотист берег (на десерт – кисель).
Конечно, городишко наш не ровня:
То ртуть в каналах, то портвейн, то брага,
А то, глядишь, помои и очистки.
Не то что искупаться – плюнуть страшно.
Здесь жизнь – не в жизнь. Надеяться, любить,
Гореть, сгореть и, не снимая маски,
Уйти. О чем, ей-Богу, горевать…
В Столице - Жизнь! НАДЕЯТЬСЯ, ЛЮБИТЬ,
ГОРЕТЬ, СГОРЕТЬ, и, НЕ СНИМАЯ МАСКИ,
УЙТИ! Вот это да! Вот это жизнь…

Пойду, пожалуй, поиграю в нарды
В театре зимнем под открытым небом,
Такая нынче выдалась погода –
Метель, морозец с ветром – благодать!
Прости, мой друг. Скучаю чрезмерно.
Мотаю шерсть, кую и вышиваю.
Когда-нибудь по старым-старым сказкам
Поставят фильм, и будет де жа вю…

Солнце
В постели ночи белой
Звезд
Нет
Угли в камине играют в прятки
Где
Начало пути моего?

            И.К.

Хребет сломало время. Были деньги.
Была любовь, как водится, на ужин
И после. И ночные обсужденья
Квартирного вопроса. Сколько кружек
Фужеров, блюдец, вазочек, тарелок,
Розеток, пепельниц рука тянулась
Разбить о пол. Но продолженьем стрелок -
Минутной и секундной – гнулись, гнулись
И падали на циферблат плечей
Обветренные маленькие руки
На сталь похожей женщины. Зачем
Мы взяли расставанье на поруки,
Пространство разделив на лоскуты
Опасной бритвой... Грезили постичь
Всю технику пэчворка? Чтоб холсты
Сшиваемые нами, снова стричь?

Хребет сломало время. На горе
Рак подставляет левую клешню
Ко рту. Не свистнет. Дело в сентябре
И к вечеру. За рюмкой, в стиле ню
Ты составляешь расписанье ночи.
А женщина, похожая на сталь,
Картавит в микрофон, шлифует почерк
И, как стекло, о стены бьет хрусталь.

Я в первую очередь злюсь на себя саму.
Тоннелем, тоннелем бегу хоть куда-нибудь.
Я – термос для бурных чувств.
Я – маленький мук.
А ягоды слов собираю, как яд и суть.

На площади, как всегда, понагонят толп.
Вкопают столбы, да привяжут меня к столбам.
Бродячий философ
В кострах понимает толк,
Подбросит вязанку, да пот оботрет со лба.

Мели, кофемолка, весь мир мой смели в песок!
Песчаная буря в стакане назло ветрам.
Песчинки времен под подошвами стертых ног.
Я в ночь ухожу от тепла своего костра.
Я – маленький мук.
Вот мой посох, а вот порог.
Ночная дорогая всем мачеха, мне – сестра.

Мели, кофемолка, весь мир мой смели в метель!
Снегурку слеплю, да забудусь тяжелым сном.
Я – маленький мук.
Я устал от больших потерь.
Я грею ладони в сугробе, лечусь вином.

А кто-то закроет дверь на большой засов:
Охота тебе год за годом топтать ковыль?
Весь мир мой – начинка
Для чьих-то песочных часов,
Снежинки, песчинки – времен дорожная пыль.

Мели, кофемолка, весь мир в порошок смели!
Еще раз начнем,
Ведь с нуля начинать верней.
Я – маленький житель
Огромной такой земли.
А снизу, как правило, все и всегда видней.

Семнадцатью тысяч иголок под сердце
Апрельская сага, апрельское скерцо,
Апрельское лето закончилось снежным
Бураном.
Я изобрела свою нежность.
Как двигатель вечный.

А с привязи небо апрельское рвется,
Пустыни зрачков и ладоней колодцы
Наполнить, и, вроде бы, мы всем довольны…
Согрейся! –
Ты изобретешь треугольник
Любовный
Как двигатель вечный.

Куплеты, сонеты, корнеты, кларнеты,
Советы, приветы, приметы, штиблеты…
В твоих фотографиях вечная птичка
Застынет…
Я запатентую привычку
Как двигатель вечный.

            Юрию Ельскому

Мы с тобой не вчера отчалили.
Время судну пойти ко дну.
Ты такой же как я, отчаянный.
Сядешь править, а я усну.

Время морю швыряться волнами,
Время ветру сойти с ума.
Время стать братанами кровными,
И в тумане найти лиман.

Никаких берегов, никаких островов,
Только льдины любви, верстовые столбы.
Стал весны частокол, да прошел ледокол,
Да вдруг стало легко говорить, говорить.

Сесть на весла, причалить к берегу,
Выйти в люди, поставить дом.
Только что же ты, как потерянный,
Правишь в море, да славишь шторм,

То грустишь, то хохочешь истово,
То грозишь небесам войной,
Не дойти нам до тихой пристани,
Волны – дыбами – за спиной.

Никаких берегов, никаких островов,
Только льдины любви – верстовые столбы.
Стал весны частокол, да прошел ледокол,
Да вдруг стало легко говорить, говорить.

Запевай нашу песню вечную,
Я с тобой навсегда, мой брат.
Выгребай на дорогу млечную
В черный август и звездопад.

Нам вдвоем хорошо ли, плохо ли –
Всем не видно, а нам плевать.
Только б волны привычно грохали,
Только б парус не оборвать.

Никаких берегов, никаких островов,
Только льдины любви – верстовые столбы.
Стал весны частокол, да прошел ледокол,
Да вдруг стало легко говорить, говорить.

Есть в нашей лжи какой-то странный свет:
Мы, не желавшие расстаться,
Храним друг другу призрачный обет,
Обет уже не верности, но братства.
И если связь давно прошедших чувств
В сто раз прочнее забытья мгновенья,
То, может быть, и я к тебе вернусь
Для взлета после нового паденья?

            Татьяне Пучко

Цена у искушенья грош,
Когда иным себя считаешь.
Сегодня что-то потеряешь –
Так, значит, завтра обретешь

Любов. Давления скачки.
Ты агрессивен и опасен.
Сплошные поводы для басен.
Мораль: мартышка и очки.

И вроде некуда бежать.
И снова никуда не деться.
Ни дать,
Ни взять,
Ни отвертеться.
Надежда с белым полотенцем
Приходит сопли вытирать…

Горит, горит твоя звезда!
Одни сплошные геморрои.
Вот станет черною дырою –
О, как мы заживем тогда!

Я сама у себя в служанках.
Неудачлива и неброска.
На фанерной ночую лежанке.
Ем объедки. Ношу обноски.
Для хозяйки служанка что-то
Вроде шкафа, портьеры, горки…
Каждый день до седьмого пота
Глажка, стирка, плита, уборка…

Я служу у себя в пожарных.
Каждый день – то вода, то пена.
Вечно дымно и вечно жарко.
То щека горит, то колено.
Тлеет пах, полыхают уши.
Мозги плавятся, жжет подошвы.
Занимаются рядом души…
От такой работенки тошно.

Я в льстецах у себя, в поэтах.
И в охранниках, и в лакеях.
Мою окна, пишу сонеты.
Я как Золушка, все умею,
Тут подмажу, а тут подкрашу.
Подрисую фасад искусно.
Сяду рядом, наполню чашу…
Я сама для себя – искусство.

Меня опять за смертью посылать –
Ты заскучаешь.
Я с ней привыкла ночи вековать
За чашкой чая.

Болтать за жизнь. Делить свою постель,
Хлеб, кров и тело.
И нерожденных обсуждать детей.
Так. Между делом.

Да что вы там, с ума сошли в аду?
Ну сколько можно
Опять тащить меня в полубреду
В свои таможни!

Раздергивать меня на потроха
В стерильном зале,
На разобравшись вовремя в грехах,
Читать морали.

Но кто-то медленно начнет отсчет
Обратный. Мерный.
И жизнь чужая в вену потечет.
Тогда, наверно

Я и скачусь с берестяных саней –
Простить? Проститься?
Больно? Странно? Сонно?
Чтоб снова на столе под простыней
Одной родиться
В операционной.

            А.

Мы все по одному уходим в осень.
Зачем – Бог весть.
Боимся, каемся и снова просим
Подать нам весть.
Желта дорога, плечи давит бремя -
Долги, года.
И руки наши разнимает время.
И так всегда.

Хотя бы до последнего причала
Дойти вдвоем.
Там ветер неуверенно качает
Усталый чёлн.
И возчик в ожидании монеты
Угрюм и тих.
Он не возьмет двоих. И водам Леты
Не взять двоих.

Он не возьмет меня. Сегодня, знаешь,
Твой срок, твой день.
Кивнешь, шагнешь, закуришь и отчалишь
В иную Тень.
Все дальше огонек от сигареты,
Все звонче грусть.
И я шагну в стальные воды Леты.
В весло вцеплюсь.

Мир лопнет барабанной перепонкой
На тыщи лет.
И ляжет сизым кубом перегонным
Весь белый свет.
Я закричу твое простое имя.
А чёлн несет.
И в горло самогоном Лета хлынет.
И все.

Мы все по одному уходим в осень.
Зачем – Бог весть.
Боимся, каемся и снова просим
Подать нам весть.
А на плечах – воспоминаний рухлядь
И лед потерь.
…И я приду в себя одна на кухне.
И настежь дверь…

            Е.

Когда себя ломаешь об колено,
Смычком по нервам пилишь, торопясь,
То кажется, так людно во вселенной,
Что негде даже семечке упасть.

Не то что посидеть, и с глаз пелены
Содрать очками, объявить: «Антракт!»
Или создать икону из полена.
Или на душу заключить контракт.

О чем мы говорим? Какого хрена?
Из плена — в лень и в тлен, как ни крути.
Колосс на прутьях не избегнет крена —
И навзничь рухнет, Господи прости!

Опять грядут измены, перемены…
Низы не в силах… Кое-как верхи…
Оставь себя. Побереги колено.
Представь, что ты один во всей Вселенной.
Подкуй блоху. И напиши стихи.

Невыносима скука бытия!
Знак равенства лежит меж ты и я.
Нет больше смысла. Меньше нету тоже.
Меняю кожу. Призываю – Боже! –
Какое-нибудь –ство. Твоя моя
Так понимает, что мороз по коже.

Я – одуванчик в прибольничном сквере
Гляжу вокруг, как сонная тетеря,
Вне радостей, упреков и истерик,
Не безмятежна – вяла и легка.
Лети себе! Невелика потеря!
Лечу себе… И впрямь невелика…

У судьбы своего не требуй.
Вдруг захочет хлестать вожжой…
А в руке моей жжется жребий.
Чужой.

Жадный случай жует жвачку,
Ждет, чтоб выжать наверняка.
А судьба, распечатав пачку,
Крутит пальчиком у виска.

Курит «Приму» и смотрит косо,
Мол, давай, зажигай. Пора.
Без дознаний и без допросов
По сценарию ждет игра.

Я ведущий, а ты ведомый.
Сядем рядом, глотнем вина…
Ты бродяжка, а я здесь дома.
Ты весталка, а я жена.

У дорожного водевиля
Сто начал и один финал.
Жизнь не стоит таких усилий.
Но клаксонный орет сигнал:

Не задерживайся! Затянет
Скулы проволокой лет и дат.
На обочине сменишь память —
И опять повернешь назад.

По контексту, по стуку сердца
Восстановишь вчерашний рай.
Выпьешь море, подбавишь перца —
Продолжай, зажигай, давай!

Лошадь ждет. коченеют дроги.
Удался вечерок, гляди!
Ты с последней моей дороги
Уходи!

            Д.Л.

Я не знаю, какого я пола.
Я бесчувственно, вяло, бесцветно.
Я – коллаж на ромашковом поле
Из фольги и обрывков газетных.

Портретист, нарисуй меня снова!
Скульптор, вылепи что-нибудь тоже!
Эй, Бардесса! Провой свое слово!
Эй, Поэт! Засвети мне по роже!

Может быть, стану прежним уродом.
И опять все сначала: искусство,
Мрачный искус запретного плода
И искусственность слова и чувства…

Все мешается: водка и пиво,
Шпильки, лыжи… Не вижу… Не слышу…
Бог с ним, с полом. Ну криво и криво.
Может, кто-нибудь выправить крышу?

Но тут забрезжили лучи дневного светила,
И Шахразада дозволенную речь прекратила…
                                 «Тысяча и одна ночь»

Полна небылиц, смятенья, бравады –
Вот вся моя жизнь. Как ночь Шахразады.

И каждый куплет – всего вполовину.
Опять же – рассвет. И снова резину
Тяну да жую – любовь вроде яства…
Такое скажу – ты станешь смеяться!
Плясать, хохотать до колик в желудке.
(Царей хомутать – вопросы к рассудку,
Не к сердцу. В нужник сердечко. С Аллахом.)
Царь – тоже мужик: при денежных знаках,
Рабах и дворцах – как кура на яйцах.
Гордыня и страх. Шутом и паяцем
Верчусь и плету про баб и удачу…
То эту, то ту удачно подначу…
Что по лбу, что лоб. В живот или ниже…
Отец-остолоп бормочет: «Сядь ближе!
Стрелять нужно в пах! Бедром или грудью!
На совесть, на страх! С тебя не убудет!
По выслуге лет уйдешь тихо-тихо…
Ведь держат весь свет киты – не китихи!
На бабах – клеймо. От яблок, наверно».
…Стрелять нужно в мозг. Послушай царевну.

Здесь бой. Там – аккорд. Вот соло – как бонус.
Сплошной натюрморт: куб, шарик и конус.
Велик ли дворец? Надежна ль охрана?
Как жук-плавунец на полоке банном!
Тот жар поддает, тот плещет водицу…
Сплошной анекдот. Ни выпить, ни смыться.
Но время хлестнет березовой кашей –
Какой поворот! Ни вашим, ни нашим.
Удел чудаков на полоке банном
Вдруг встретить любовь. Она же судьба,
Но
Она же палач. – Рассвет неизбежен.
А сердце-стукач все реже и реже…

Вне правды и лжи, меж раем и адом
Пройдет моя жизнь. Как ночь Шахразады.

Полумрак. И невозможно душно.
Пахнет водкой, страстью и скандалом.
Ты сегодня пропиваешь душу.
Ты сегодня королева зала.

Время стало жидким ощутимо,
Грязной лужей разлилось по стойке.
Это зал шутов, бродяг и мимов.
Здесь душа не ценится нисколько.
Но твоя-то – хороша на диво!
В белое одета, как невеста!
Бармен предлагает кружку пива
И бубнит, что торги неуместны.
Пересохло горло. Скоро выход.
Забирай. Не время торговаться.
Ты начнешь. И шум, и гул утихнут.
Скоро полночь. Время для оваций.
Тук-тук-тук. Проверка звука. Кто мы
В этом зале пьяном и неробком?
Где-то время по стеклу рябому
Барабанит спичечной коробкой.
Это рваный ветер в окна рвется,
Это случай – жадный, страстный, властный,
Это ты кивнешь. И вот начнется
Разговор о вечном и прекрасном…

            Е.

Кина не будет.
Фокус не удался.
И кухня, нареченная молвою
Шалаш любви,
И башня для царевны,
Да и сама царевна, впрочем, тоже,
Так названы для красного словца.

Ночь расплескалась цирковой ареной.
Лев, ежик, соболь, щука, лебедь, рак.
Все тянут, тянут, вытянуть не могут.
Такой провинциальный анекдот.

Одно прикосновение – случайность –
Но длится несколько тысячелетей.
И нет меня.
Ладонь. Я вся – ладонь.
На разноцветной цирковой арене.
В высокой башне из слоновой кости.
В столице мира.
В середине диска,
Лежащего на хоботах слонов,
Случайно растоптавших черепаху,
Уснувшую в водовороте звезд.

И мне не спится.
Мысли, тени, шепот,
И то, и се…
И эта вот ладонь…
Куда ее теперь?
На гильотину?

Ответ не нужен.
Ночь сошла на нет.
С утра весна расставила акценты
Как надо.
Как должно быть.
Стало ясно.
Бесцветно.
Никаких полутонов.
Кина не будет.
Фокус не удался.
Ладонь моя принадлежит тебе.
Владей.
Бросай.
Сама не отберу.

Где двое, там всегда
Найдется третий.
И это неизбежно и смешно.
Яичница и растворимый кофе.
Цинизм. Переплетение словес.
Прости…
Мне показалось…
Трали-вали…
Бывает хуже и наоборот
Бывает тоже.
И вот так
И этак.
Как длинно.
Как невыносимо долго…
Но все же…
Может быть…
Хотя бы раз…
Но все же…
Может быть?
Хотя бы раз?

По тесной кухне время пробегает,
Секундной стрелкой лихо грохоча.
И я опять сжимаюсь, маюсь, таю
Под тяжестью скрипичного ключа.

Мне не вернуться, не сменить дороги,
Она пряма – подобие луча.
И я послушно поднимаю ноги
И двигаюсь по лезвию меча.

Я не имею права на ошибку,
Я больше не могу рубить с плеча,
Ладони линии скрутив в улитку
Скрипичного ключа.

Все в рифмы переложено. Все в ноты
Оправлено, потерянно звуча.
Извечное предчувствие полета
И вязкое умение молчать.

Все на кону. И миром правит случай.
Моя душа – горящая свеча.
И, может быть, удача – мой попутчик?
И, может быть, уже пора начать?

Ты ждешь моих сомнений и обид,
Желаний, клятв, проклятий, лжи и мести.
А у меня какой-то глупый вид,
Ведь я который год стою на месте.
Над лестницей, несущей белый свет
Вниз, к основанию холма, и точка
Проносится с периодом в сто лет
Огромный маховик часов песочных.
Успеть бы заскочить на колесо!
Пускай перевернет, размелет, сбросит…
Прожить всю жизнь за несколько часов –
И осень, осень, осень, осень, осень…
А там зима… В мансарде жгут камин.
И девочка укутывает куклу.
Метель стучит в окно. И ты один.
Лишь голоса на полутемной кухне.

Зову гостей. Готовлю вина, яства.
Дом в день рожденья полон под завязку.
Я вечно в центре. Время затеряться…
Всех удивить. И появиться в маске.

Вокруг толпа. Игра, застолье, сплетни.
Все на кону. Грядет дележки час.
Я как ребенок, под пальто в передней
Легко исчезну от ненужных глаз.

Надену чью-то шляпу, шарф и боты,
Накину плащ с чьего-нибудь плеча.
И так удачно в образе кого-то
Вернусь поговорить о мелочах…

И заболтаюсь. В собственной гостиной.
И с рожей наподобье кирпича
Войду в игру. Поставлю половину.
И проиграю, тихо бормоча.

Заговорят, сорвала банк хозяйка.
Чертовка, и умна, и горяча.
И гости пестрой и веселой стайкой
Покинут дом, как гуси гогоча.

И ночь стечет с окна как кровь из вены.
И солнце в черной маске палача
Огреет по башке кривым поленом
Скрипичного ключа.

Из капельницы нынешнего дня
Всему на свете радужной подменой
Стекает струйкой дорогой коньяк
И изумленьем наполняет вены.

И я бросаюсь в жизнь на раз-два-три,
И сразу же сажусь в большую лужу.
И нет предела пустоте внутри,
И нет предела пустоте снаружи.

Вот жизнь — бумажным журавлем в руке.
Вот я, обозревающая местность,
Я, как моряк, идущий по доске
В такую неизвестную известность.

Вот лупа лет. Вот памяти весы.
Вот лук разлук, стреляющий в десятку.
Моя душа — песочные часы.
Переверну обратно, как иссякнут.

Мне кто-то наступает на мозоль
И тут же улыбается учтиво.
Я — конь в пальто. Я — девочка Зозо.
Я — орхидея в банке из-под пива.

Моя любовь — скамеечка для ног
С собачьей головой и гривой львиной.
Сама себе даю второй звонок
Я — то ли зритель, то ли балерина.

Вопросы пилят плоть тупой пилой,
Ни одного ответа нет в помине.
ЭЙ! Небо! Все сомнения долой!
Мой путь — косой? Кривой? Прямой стрелой?
Скажи мне, кто я? Назови по име-ни!

На небе в этом веке выходной…